Александр Зорич 
Корабль стрекоз

Повести – 

Александр Зорич
Корабль стрекоз

– 1 –

Мы оба мечтали победить, как девушки мечтают о мужчинах.
Только, в отличие от девушек, мы мечтали деятельно – так воры мечтают о деньгах.
Пусть хотя бы выйти в третий тур, – так думали мы оба, когда подали заявки на участие. Нас мутило от нашего честолюбия.
Оказалось, что мы действительно фехтовальщики, первый тур был для нас как семечки. Вышло также, что мы хорошие фехтовальщики – я об этом как‑то раньше просто не задумывался, Олли по‑моему тоже.
От этой новости мы пришли в страшное возбуждение. Мы были одержимы самыми разнообразными беседами.
Наши рты не закрывались.
Наши глаза – тоже. Вечером первого дня мы просто не могли заснуть. А поутру нас прорвало – принесли испытательные задания и для говорильни появилась наконец тема…
– А если мы вот тут и построим качели? Вот здесь установим ту балку, что лежит на берегу, из канатов сделаем поручни, а сидение – да из чего угодно, – сразу предложил Олли.
– Из чего, например? А вообще, можно кресло приспособить – не растерялся я.
– Можно. Только где его взять. Что‑то я кресел поблизости не вижу.
– Тогда, может, лучше лодку подвесить? – предложил я. – Не забывай, в задании написано, что качели должны быть «крепкими»! Даже если бы у нас было кресло, оно трех человек не выдержит! Сам подумай!
– Можно и лодку. В лодке есть скамейки. Удобно. Значит попросим у рыбаков.
– А дадут?
– А чего спрашивать – давай купим. Не люблю одолжений, – задрал нос Олли. – И прямо вечером начнем. После тренировки.
– А долго эти качели делать? – допытывался я. Я никогда в жизни не катался на качелях. И уж тем более, никаких качелей не мастерил. Я вырос в провинции. Уезд Медовый Берег, город Вая. Неофициальное самоназвание – Жопа Жопская.
– Успеем. А чего?
– Ну в принципе ты прав, времени до хера.
– Ну ты даешь… Как‑то это…
– В смысле?
– Да ты ругаться вообще закончишь когда‑нибудь?
Это я‑то – «закончу»? Если «до хера» это ругательство, тогда поцелуйте меня в залу… задни… зардевшиеся от стыда щеки. Как можно «закончить», когда я еще не «начинал»? Но ладно, ради Олли я был готов и не начинать.
Милостивые гиазиры, что это был за тип!
Весь какой‑то обесцвеченный, в смысле природой, а не в цирюльне, долговязый, напряженный – будто скрученный из воловьих жил.
Его тазобедренные суставы, когда он танцевал передо мной кровожадные танцы своей южно‑пиннаринской школы боя с хищными выпадами и ленивыми отходами, казались железными, несмазанными, даром что не скрипели в такт посверкиванию его ультра‑шикарного меча. Движения его туловища были показательно эротичны, как у циркачек, изображающих змей или лебедей. Можно было подумать, что в поединке с воображаемой тенью он думает не о победе, а удовлетворении своих немудреных страстей. Не удивительно, что в этой школе всегда так много мастеров‑женщин. Не удивительно, что с Олли произошло все то, о чем я собираюсь рассказать. Ну да это ладно.
Руки его двигались бросками, как бы отдельно, вроде конечностей марионетки. Даже между ресниц у Олли отсиживалось какое‑то законсервированное напряжение заряженной метательной машины. А ведь фехтовальщику опасно быть напряженным, он должен быть текучим и сонливым (меня лично так учили)! Ну да это его проблемы, Олли. Когда он окончил, я крикнул «Круто!». Больше ничего не сказал.
Да, звали его Олли, ясно, что сокращенно от Нолак.
Этот Олли был пай‑мальчиком: не переносил ругани и не имел вредных привычек, кроме одной – он с обожанием гляделся в небольшое карманное зеркальце и делал это до неприличия часто. И был он якобы аристократ («якобы» – это я так думал поначалу, мне показалось, что для аристократа у него чересчур много денег. Он привез с собой тяжелый мешок копченого мяса, посыпанного тмином и молотой гвоздикой, без него, оказывается, он не мог жить! И еще два ящика всякой вкуснятины.). По его уверениям, он пошел на эти соревнования оттого, что «любил фехтование больше всего на свете» (это его выражение – не мое).
В принципе, я не жалел, да и до сих пор не жалею, что в пару мне достался именно Олли. Жалеть – это вообще идиотизм.
Чтобы получить право на участие в третьем туре соревнований мы – я и Олли, то есть, на казенном языке циркуляров «пара соискателей» – должны были пройти несколько испытаний второго тура. Как и все другие пары.
Когда госпожа наблюдатель принесла нам наше задание, оказалось, что испытаний ровно два. «А третье – секретное», – шепотом добавила она.
В том году таких, как мы, на соревнованиях было девяносто пар. Наверняка сочетания получались такие же взрывоопасные, как я и Олли.
Предполагалось, что задания у всех разные. Могу себе представить, – подумал тогда я – какая это засада с точки зрения судейского совета! Попробуй еще придумай сто восемьдесят достойных занятий, когда их у фехтовальщика вообще‑то ровно три – спать, тренироваться и соблюдать диету. А тут сто восемьдесят! Понятно, что не только наши испытательные задания родились недоношенными, – успокаивал себя я.
В десятый раз я перечитал свиток, извлеченный из инкрустированного стилизованными сапфирами футляра.
1) Построить качели. Качели должны быть крепкими, т.е. выдерживать тяжесть обоих соревнующихся и наблюдателя.
2) Поджарить и съесть человеческое мясо. Весом не менее варанского фунта. Еще один фунт представить на рассмотрение специальной комиссии.
Каково? Вот и я сказал то же самое, когда это прочел.
Олли тут же сделал мне дежурное замечание; мол, надо следить за речью. Да я слежу, слежу, слежу‑у‑у! Все время говорить непривычно, то есть, в моем случае чисто, все равно что питаться исключительно блюдами заморской кухни, всякими там маринованными змеями с папоротниковым гарниром. Я чуял – мне угрожает несварение мозгов.
Мне не хотелось драконить Олли. Но ветви моей собственной души уже тяжелели первой завязью раздражения – и задание, и сама Нин исс Ланай, все это меня злило.
Помимо этого запрещались: поединки на «живом» оружии (хотя наши мечи оставались при нас) и занятия любовью.
Нин исс Ланай принесла нам футляр и тут же исчезла – мы даже не заметили когда. Как выяснилось впоследствии, с пространством у нее отношения были своеобычные, запанибратские, как у крылатого насекомого. Летай куда хочешь, пока не ударят морозы.
К полудню, правда, Нин материализовалась невдалеке от кедровника, маскирующего забор нашего «квадрата», т.е. тренировочной зоны, за пределы которой также категорически запрещалось выходить.
Теперь мне кажется, что я с самого начала ее возненавидел. Хотя, конечно, не с самого – это если говорить по правде.
Это была подтянутая барышня лет около двадцати пяти с атлетической поступью салонной воительницы на хорошем жаловании.
Чувствовалось (а точнее, мне всего лишь так казалось!), что в ее жизни уже сбылось то, о чем я только грезил. То, ради чего, собственно, я вклеил свой непородистый анфас в альбом этих соревнований – служба в хорошем доме, покладистые, в меру вяленькие ученики (сыновья хозяйки от первого и второго браков), тренировочные пробежки с питомцами по засеянному фонтанами саду, соседская челядь кланяется на улицах… Молочницы называют «наш дорогой учитель»… В продуктовых лавках дают в бессрочный кредит кедровые орешки и перченую курагу, полезную для здоровья…
– Имею честь представиться, я – Нолак окс Вергрин! – заблестел своими сахарными зубами Олли, наше знакомство с Нин только начиналось.
– Я – Игрэ, – промямлил я с несветским запозданием. Я все еще переживал шок от второго имени Олли – «окс Вергрин». Мне так он представился просто Нолак, типа сыграл в ровню! Вергрины – третий по могуществу род в моем славном княжестве. Вчетвером с семействами Тамаев, Ингуров и Миданов, Вергрины трахали Варан и спереди и сзади. Словом, Олли был неприлично родовит, если, конечно, не соврал.
– Нин, – лаконично отрекомендовалась наблюдатель. – А что означает ваше чудесное имя? Игрэ! Что‑то же оно должно значить? – это уже ко мне.
– Почем мне знать? – соврал я.
Имя было и впрямь оригинальным. Когда я родился, а родился я на дальнем огороде, среди недомерочных тыкв, сухостойных стен укропа и закорлюк фасоли, на мой красный новорожденный нос села гигантская желтая стрекоза. Моя мать увидела в этом значительное событие и тут же дала обет назвать меня Игрэ, что на языке Аюта, ее родном языке, значило что‑то вроде Геройский Стрекозел. Она не нарушила обета. Но меня как‑то никогда не тянуло распространяться об происхождении моего имени, тем более, мне не нравилось само слово «стрекозел».
– Жаль, что имя ничего не значит, – отозвалась Нин.
Мы степенно обнялись – как того требовал официоз, не больше.
Тело у Нин было теплым. Трико на ней было черным. Блуза – тоже. Из‑под блузы умерено выдавалась грудь.
В двадцать лет (а именно столько мне и было) это невозможно «просто не заметить».
Это как не заметить есть ли что‑нибудь в бутыли с гортело, торчащей среди тарелок с объедками под занавес сабантуя. Помимо воли, просто механически, ты всегда отмечаешь: «есть». Или «хрена с два».
Я с тоской подумал о запрете, наложенном на традиционный физический контакт. Всем известно, что от рукоблудия портится зрение.
И бросил косой взгляд на Олли – голову даю на отсечение, он думал о том же самом! Только в отличие от меня этот младовельможный осел был непривычен к слову «нельзя», как дикая кошка – к колбаске.
Между прочим, интересно, какая скотина ввела здесь такие запреты? – кипятился я, чтобы как‑то отвлечься от выступающих частей Нин исс Ланай. Это ведь дело личное – спать с наблюдателем или не спать! При чем здесь дисквалификация? Но в том‑то и дело: они хотели сказать, что ничего личного в фехтовании не должно быть. Или, скорее, что фехтование – это и есть «личное» и никакого другого личного у фехтовальщика быть не может!
И все равно я был уверен – нам с Олли повезло – я слышал, что обычно в наблюдатели назначают заслуженных дедуганов, со спинами, как у зебр, только вместо полосок – шрамы. Или проворовавшихся офицеров Особого морского отряда «Голубой Лосось» с застарелой трисичухой, и полным черепом проектов как поднять фехтование в княжестве на высоту детской мечты.
Это они – трипперные «лососи» и дедуганы – запретили любовь во втором туре! Чтобы не осрамиться, если какая‑то смазливая фехтовальщица придет в восхищение от твоего смертельного оружия.
– Как продвигаются качели? Что‑нибудь уже начали? – поинтересовалась Нин.
– Качели – нормально, – заверил я. – Вы лучше скажите, госпожа наблюдатель, что мы будем делать с человечиной.
– Как это – что делать? – педагогически вытаращилась она.
– Имеется в виду, где ее брать.
– Да берите где хотите!
– Выходит, нам кого‑то придется убить?
– Не исключено!
Мы с Олли переглянулись. Ни фига себе соревнования, да еще и под патронажем Сиятельного Князя!
А как же пресловутый гуманизм и вся его красивенькая трепософия?
А как же «клятва человека меча» про «не вменять клинок свой во ублажение дури своей или иной чьей»?
– Хотя в принципе, – начала юлить Нин, не исключаю, она тоже эту клятву вспомнила, – убивать не обязательно. Мне известны случаи, когда соискателям удавалось обойтись без насилия.
Лгунья! Лицемерная тварь! Исчадие столичной школы для девушек с нестандартным характером!
– А еще есть трупы, – предложил я для подначки. – Можно взять свежий труп, отрезать от него шмат, например, с ягодиц, с плеча, главное, чтобы не с живота – можно отравиться или заболеть холерой… Потом это мясо зажарить. И для комиссии фунт оставим… Ну этим можно с живота…
– Ты с ума сошел, да? – глаза Олли прямо‑таки лаяли.
– Не ссорьтесь, мальчики, – примирительно сказала Нин. – До второго задания надо еще дожить.
Прошло несколько дней и я понял, что «надо еще дожить» следует понимать буквально. Я вообще понял, что такое «буквально» во время этого второго тура.

– 2 –

Мы помогали Нин исс Ланай устроиться – трусили ее престарелый матрас на прибрежных камнях, чинили камышовую крышу нашего домика – в сердце нашей шикарной общей и единственной комнаты лазурной заплатой глядели небеса (не починили – не прошло и дня как заплата просела и снова засияла дырка). Обметали веником паутину.
Я еще и сапоги ей почистил.
Из сапожных отворов пахло солеными рыжиками, болотом. Мне этот запах понравился, но показался каким‑то странным для человеческой ноги. Но тогда я не придал этому значения.
Потом мы с Олли искупались в блестящем море, честно говоря, не столько для удовольствия, сколько для гигиены. Море напоминало жидкий лед.
Мы вытирались молча – ветер дул на нас, Олли дулся на меня, я не понимал за что (скоро выяснилось, что ему показалось, будто я был с Нин невежлив).
Я пристально наблюдал за Олли – за тем, как он двигается, за тем, как сложен, как одна группа мышц сообщается с другой через движения.
Его сложение верней любых дворянских браслетов подтвердило мне его аристократизм – подобранные, упругие, но не очень‑то развитые большие ягодичные мышцы, более чем умеренные средние ягодичные, прекрасные, литые воистину широчайшие, широчайшие мышцы спины. Довольно холеные трапециевидная и полостная, при средней упитанности большой ромбовидной и дельтовидной…
Если перевести с пройдошистого жаргона анатомов на язык любителей социальных обобщений, сложение Олли красноречиво свидетельствовало: ничем, кроме фехтования, парень отродясь не занимался.
Не пахал, не косил, не давил виноград, не носил коробов с удобрениями, не катал тележку с выблядками благородных семейств заместо лошадки, не собирал яблочки с незолотых яблонек по найму два медных авра за восемь дней, иначе где его малая круглая мышца, отчего хиловат поясничный треугольник? То‑то же!
Вот мое, тоже в целом атлетическое тело, было совсем не таким.
В мясных угодьях царил романтический бардак – трехглавая и дельтовидная, плоды явно что не размышлений – контурируются, наверное, и под овечьим тулупом. Камбаловидная и четырехглавая бедра – как у коня, зато икроножные – слабоваты не то что для фехтовальщика, но и для портного, в общем не такая уж эстетичная чересполосица совершенств и недоделок. Это логично – два последних года в перерывах между тренировками я нырял за съедобными моллюсками (три авра большая корзина, пять авров – две). Прошлую зиму Пиннарин знал меня как вышибалу в доме терпимости. Тренировался что называется «при случае».
Олли наклонил голову и стал ерошить рубашкой волосы – сушился. Чудо как хороша была у парня шея. Ременная и жевательная мышцы головы как будто…
– Слушай, ну чего ты уставился? – противный окрик Олли вывел меня из эстетического транса. – Мужика голого, что ли, не видел никогда?
– Я работал вышибалой в доме терпимости.
– В нормальном?
– Что в «нормальном»? – не понял я.
– Доме терпимости? Или для извращенцев?
– Совершенно обычный был, нормальный, – заверил его я.
У него вроде как отлегло от сердца. Он снова повернулся в сторону моря и принялся расчесываться, внимательно, с нежностью глядя в свое зеркальце. Умильная картина.
Я втихаря хохотнул в кулак, когда сообразил, что Олли скорее всего не имел счастья бывать в упомянутых оранжереях, где вместо нарциссов и гладиолусов проклевываются дурные болезни и долги.
Я в жизни не слышал, чтобы для «извращенцев» строили какие‑то особые, отдельные бордели – это мог придумать только такой знаток фактуры, как Олли.
Всем, ну просто всем известно – если ходишь по борделям, то рано или поздно оказываешься «извращенцем» того или иного сорта. В борделе как бы выясняется, что та правда, которую ты только подозреваешь о себе, бормоча и краснея, не такая уж и неприемлемая. В том смысле, что ее можно принять – всегда найдется кто‑то, кто ее примет.
– Что тут смешного?
– Представил, как мы будем качаться втроем на качелях – ты, я, Нин, – соврал я.
– А‑а, это хорошо, – Олли завязал штаны, живехонько накинул рубаху, куртку, любовно дохнул в лицо зеркальцу, протер его рукавом и спрятал в карман. Как вдруг он снова весь как‑то внутренне напрягся – наверное, опять подумал что‑то нехорошее про мою «нормальность». – Послушай, как тебе наша Нин?
– Ничего, симпатичная, – отозвался я. «Как женщина» она мне не очень нравилась, а так – и вовсе, но я сообразил, что Олли меня «проверяет» на нормальность. А еще больше, чем Нин, мне не нравилось наше второе задание. Рядом с дебильными «качелями» оно выглядело явным перебором. Так я Олли и сказал.
– Да ладно там… Убьем какого‑нибудь одинокого рыбака, – пожал плечами он.
– Что, вот так, как людоеды, возьмем и убьем какого‑то мужика, отца шестнадцати детей, чтобы его слопать?
– Ну можно найти бездетного…
– О Шилол! И что, мы вот этого бездетного сожрем, как людоеды? – не знаю чего я все напирал на этих «людоедов».
– Ну… это же задание такое. На твердость духа… На бескомпромиссность… На способность выполнять то, что велел тебе Князь и его присные, ведь фехтовальщик – это слуга Его Сиятельства, – зачирикал Олли, сволочь образованная.
– И что, тебя устраивает такое задание?
– А ты предлагаешь все бросить и уехать домой? Типа к Шилолу этот третий тур? Так ты предлагаешь? – у Олли даже щеки порозовели – от возмущения.
– Главное, ты попробуй еще найди такого рыбака, которого можно спокойно убить. Они здесь живут семьями, по несколько даже семей в одном доме. Ты здесь, на Циноре, в первый раз?
Олли кивнул. Он вообще производил впечатление человека, который везде в первый раз.
– А я бывал. Ты только кого‑нибудь случайно плечом зацепишь, завтра к тебе явится вся деревня с колунами да топорами. И плевать им на эти соревнования – запомни! На князя им квадратным дерьмом срать! И на фехтование! У них всего фехтования – ночью мясницким ножом поперек шеи – джжжик! Это же Цинор, Олли! Здесь только с виду все так устроено, так законопослушно! Свиньям тебя скормят по кусочкам – и пиздец!
– Я же тебя просил не выражаться! – отчаянно взвыл Олли и хлопнул себя по бедрам ладонями.
Видали, какой неженка! На самом деле, ему просто не понравилось то, что он себе представил – как годовалый, с черным пушком вдоль хребтины, кабанчик хрумтит его плечевой костью, посасывая сладенькое из суставной капсулы.
– Ладно, извини.
– Ничего.
– Но главное, что нам из этого квадрата – из этого, если хочешь, вольера – нельзя выходить. Иначе можно сразу считать, что мимо третьего тура мы пролетели. Ты что, правила не читал?
– Тогда лучше займемся качелями, – выдоил мне в ответ Олли. – Сказала же Нин тебе: надо еще дожить до этого мяса!

– 3 –

Поначалу работа спорилась – мы самозабвенно рылись на берегу.
Результатом стала полная эксгумация просоленной, побуревшей от йодистых водорослей, заросшей ракушками корабельной мачты.
Сей сувенир безвестного кораблекрушения Олли почему‑то продолжал называть «балкой». Мы решили, что на ней и будут висеть наши качели.
Канаты Олли удалось выменять на свое вяленое мясо у рыбаков – благо он накупил этого мяса перед соревнованиями столько, что хватило бы на непрожорливый отряд.
Хорош бы я был, – размышлял тогда я, – попадись мне в напарники жутко подающий надежды сынок какого‑нибудь винокура или булочника. У меня денег ни хрена, у него денег ни хрена… Понятно, что никакого мяса в тмине, никаких канатов – одна надежда, что тогда, может, и задания были бы не такими обязывающими, не такими невозможными.
Олли очень по‑благородному не стал требовать моей доли за канаты. Я тоже не лез с «отработаю» – Шилола с два я ему отработаю. Во мне всегда дремал стихийный бунтарь. Никакого уважения к чужим капиталам…
А вот лодку ни выменять, ни купить не удалось. Рыбаки из «нашей» деревни наотрез отказались – мяса у нас больше не было, а деньги им наши были не нужны.
В тот день они праздновали местное «здравствуй, лето».
Прибой методично расплетал веночки из незлой еще крапивы, и притом огромные, как будто на китовую башку, дымили костры на берегу, грозные многоголосия разносились между скал. Вся деревня оказалась разукрашена щитками, на которых местным богомазом были изображены сцены из жизни зверей, птиц и насекомых. Тут тебе «целуются» два зубастых медведища, там страховидная стрекоза пожирает крупную муху, а вот малиновка выкармливает кукушонка. Возле каждого щитка – плошка с угощением. И вот среди всего этого являемся мы требовать лодку.
«Деньги? А что мы с ними будем делать? « – читается в каждом взгляде.
А вот с лодкой они знали, что делать, исчадия этнографические.
– Там за мысом есть еще одна деревня, – начал Олли, когда мы шли назад, как‑то подозрительно душевно заглядывая мне в глаза.
– И что?
– Там тоже используют лодки.
– Но только не используют деньги, – я поспешил высказаться на случай если он думает, что мне следует туда сходить и поторговаться под угрозой быть застигнутым Группой Содействия Соревнованиям на чужой территории. – Но, главное, если меня поймают…
– Тебя не поймают, – заверил меня Олли, он весь аж светился, как только что просватанная барышня.
– Извини, но летать я не умею, – сказал я и развернул бумажонку с жевательной смолой. Порция была похожа на загустевший плевок легочного больного. И сел на холодную гальку. Я снова начинал злиться. Мне нужно было расслабиться.
– Ты же говорил, что бросил? – не удержался Олли.
– Значит не бросил, – огрызнулся я.
– Извини. И чего я все время тебя воспитываю! Просто у меня есть предложение.
– Предлааай, – мой рот обожгло горечью, затем язык и небо онемели, вроде приморозились. Артикулировать становилось все труднее. С непривычки я хватил чересчур большой кусок!
– Ты же сам говорил, что два года нырял за устрицами?
– М‑м‑м… у‑у?
– Ну вот бы и сплавал туда. Я имею в виду – вплавь! В ту деревню за мысом. Ночью. Взял бы лодку, сел в нее и по темноте бы сюда пригнал.
– Аое са ээо ует?
Это значило «а что мне за это будет»?
– А что мне будет за мясо, за канаты? – с прищуром сильнейшего парировал он.
Ну и сука же этот Олли!
– Насчет Нин не беспокойся. Она ничего не заподозрит! Я все улажу – и это будет мой вклад в нашу победу. Я, когда тебя только увидел, сразу решил: с таким напарником, как ты, не пропадешь!
Ну и сука же этот Олли!
Но главное, если бы мы только знали ради чего стараемся!

– 4 –

Я чуть не погиб два раза – в первый раз меня накрыло волной, а потом – снова волной, только побольше.
Во второй – когда почувствовал, что отнялись обе ноги и никакие средства не в состоянии привести их в повиновение.
Мои съедобные моллюски, которых олуховатый Олли обзывал «устрицами», были просто курортом! Просто курортом! И хотя плыл я в виду берега, для верности опираясь на бочонок, этот берег ничем не мог мне помочь. Разве что маячил своими кострами – чтобы я не заснул от тоски.
О Шилол! Кто это придумал, что фехтовальщики выносливы и терпеливы?
Я не вынослив.
Я не терпелив.
До сих пор не могу понять, как получилось, что я доплыл до этой деревни.
Обратно было легче, поскольку я таки умыкнул одиноко стоящую лодку. О том, что будет, если рыбаки со своими желтоклыкими волкодавами обнаружат эту лодку у нас возле дома в составе качелей, я старался не думать. Метод был проверенным. Есть такой вид счастья – страусиное.
Наконец я выбрался на наш берег.
До полнолуния оставалось два дня. Но луна раскочегарилась, словно ее наконец помыли! Пожалуй, ее можно было принять за подержанное солнце.
Наконец до меня дошло – это место такое, лунное.
Сколько мне твердили про луну на Циноре (особенно старался сторож в борделе), я никогда не удосуживался посмотреть как следует.
Может, лень было просто стоять запрокинув голову. А может, сказывалась врожденная моя недоверчивость – мало ли что по мнению сторожа «стоило посмотреть».
Вот, посмотрел. Сжевал попутно еще один катышек смолы, которая мерзко просолилась за время моего героического заплыва. И направился к нашему домику. Больше всего на свете хотелось под одеяло.
Дверь строения, которое я именую домиком, хотя честнее было бы «хижиной» была заперта изнутри. В хижине занимались любовью – эти звуки я, как полупрофессиональный работник эротического промысла, не спутал бы ни с какими другими.
Астматический храп матраса Нин, постукивание ее топчана о глинобитную стену, ритмическое дыхание Олли (уж я‑то его изучил за время тренировок!) и чувственное повякивание Нин. Ну вы даете, госпожа наблюдатель!
И тут во мне взыграла какая‑то не моя воспитанность. А может, все дело было в бордельном рефлексе, вкратце сводившемся к императиву «Не влезай!». Короче говоря, я тихо отошел от дверей и зашаркал к очагу, располагавшемуся в десятке шагов от входа.
Выпью, думаю, чая из солодки, сделаю тюрю, а там и они иссякнут!
Угли быстро усвоили мои дровяные подачки, запылал очаг, созрел чай, нашлись сухари.
Пошарив в продуктовом ящике, я обнаружил заначку Олли (мешок с засахаренными плодами фейхоа) и съел ее всю. После этого лакомства меня начало так знобить, что, может, уместнее было бы словцо «колбасить» – пришлось даже снять одежду, которая ни хрена не хотела высыхать «нательно».
Я завернулся в циновку. Пальцы после фейхоа стали липкими. Луна ощутимо сползла в кювет, намекая на то, что прошел еще час.
А дверь дома все не открывалась.
Теперь звуки переместились к дальней стене, то есть на мою кровать – комната‑то у нас была одна на троих, вообще она там была одна!
Нин больше не вякала, а с кокетливой экстатичностью посапывала. Олли похотливо кряхтел.
Чувствовалось, что соитие дается Олли с некоторой примесью слова «надо».
Все чаще были остановки, все кардинальней – смены конфигурации.
Нин тоже старалась вовсю – иначе попробуй заставить молодого здорового мужика трахаться четыре часа кряду, лакомка ненасытная, вместилище ненаполнимое! И Хуммер меня пожри, если я в этом не разбираюсь!
Я натянул еще одну, продымленную циновку на ноги. Я стал похож на покосившийся снопик сена. Луна скрылась за горизонтом, а они все химичили…

– 5 –

– Игрэ, вставай, ну пожалуйста, просыпайся! – умолял голос. Это был голос Олли. Где‑то близко шу‑шукало море.
– Ну будь же мужиком! Ты чего? Игрэ! Ну Игрэ‑э‑э! – Олли почти хныкал, в его голосе проявилось даже что‑то вроде теплоты. Раньше за ним таких интонаций замечено не было. Неужто четыре палки госпоже наблюдателю его духовно преобразили? Я открыл глаза.
Пекло полуденное солнце. Я лежал на берегу. Мой лоб холодила смоченная морской водой повязка – сложенная пополам льняная холстина для протирки меча.
Олли сидел рядом со мной на корточках, опираясь, как шимпанзе, кулаками о землю.
Я начал с осмотра себя. Мои волосы были аккуратно причесаны, чресла прикрывали через пень‑колоду завязанные на причинном месте бархатные штаны. Причем, штаны не мои, а Олли. На правом бедре золотился вензель «НВ». Его протраханое благородие Нолак окс Вергрин.
Между тем, Олли казался нешутейно проникнутым моей судьбой. Чудеса, блин!
Я медленно сел. Солнечный свет был каким‑то обветренным, злым. Болел хребет, першило горло.
– Я чего? Это я чего? – прохрипел наконец я. – Это ты чего! Ты чего вообще все это затеял? Я из‑за тебя спал на улице, как бродяга! Ты видишь – я вообще простудился!
– Это наваждение, честно, я не понимаю, как оно получилось! – по‑школярски гнусил Олли.
– Чего тут понимать – тоже мне задача о двух бассейнах и семи трубах! Ты еще вчера мне говорил, что «возьмешь ее на себя». Теперь я наконец‑то допетрил, что ты имел в виду!
– Но Игрэ! Это она…
– Да что «она»! – орал я. – Пока я как дегенерат плавал за мыс, пока я чуть на хуй не замерз, пока чуть не утонул, ты трахался на моей постели с этой начальственной грымзой. А пожрать мне кто приготовил? Кто мне хотя бы одеяло оставил! Ты думаешь, так приятно в этой воде плавать? Да у меня яйца были как хрустальные! Дзинькали при ходьбе, будто чарки на здравице! Завернулся в циновки и заснул, как калека перехожий – у костра! А вы там все трахались! Мог бы хоть меня разбудить, когда закончили!
– Да мы только утром…
– Ах они только утром! Ну ты просто заводной соловей! Поверь знатоку, ты мог бы этим зарабатывать! Тебе бы дали прозвище со значением – типа Девятарь или Дюжая Елда. Они «утром»! А утром чего ж не разбудили? Чего вообще ты меня сюда на берег приволок? Думаешь, я за шумом волн соскучился? Моря давно не видел?
– Ты же не просыпался! Я тебя уже и так будил, и сяк… Я начал вообще беспокоиться… Ты дышал как‑то странно… Кожа была какая‑то синюшная. Нин сказала, что ты переохладился…
– Какая умная! Я переохладился! А почему не перегрелся?
Тут я сгруппировался и вполне акробатично вскочил на обе ноги – да здравствуют небесные покровители фехтования! Это далось мне не без труда, но равновесие я удержал. Вышло эффектно.
Олли пришибленно смотрел на меня снизу вверх своими водянистыми глазищами, ожидая эскалации поношений.
Когда я поймал этот взгляд, охота козлить его сразу вроде как пропала, я потух.
– Слушай, Олли, я все понимаю, – сказал я спокойным голосом. – Ты не работал в борделе. Твоя жизнь была отдана фехтованию. Ты мечтаешь дослужиться до пар‑арценца Свода Равновесия. Все это очень хорошо. Но что ты будешь делать, если Нин тебя заложит? Ты что, правил не читал? Это запрещено! Запрещено! Запрещено!
(Конечно, к концу тирады я снова орал.)
– Да не заложит… – буркнул Олли.
– Мне бы твою уверенность!
– Ее тогда тоже дисквалифицируют – по тому же параграфу!
– А если я на вас настучу? – предположил я. Не потому, что собирался. А просто из интереса.
– Ну разве что тогда. Но ты же не настучишь? – с надеждой спросил Олли. Куда только подевалась его дворянская спесь. Пусть попробует еще вякнуть, когда мне придет охота «повыражаться»!
– Если вы продолжите ездить мне по ушам скрипом ваших коек – обязательно настучу. Мне‑то ничего с этого не будет, – сказал я, обследуя пролежни на боку, покрытом гусиной кожей. – А что ты имеешь в виду, что я не просыпался?
– Ну я бужу тебя уже пятый час. А ты даже глаза не открываешь. Сердце еле бьется! Как мертвый!
– На себя посмотри, – выцедил я.
А Олли и впрямь был чахоточный красавец. Под глазами два рябых мешка, как у совы. Кожа как будто стала еще белее – словно мукой посыпали. Сутулый, битый, нечесаный. Глаза какие‑то тусклые, призакрытые – а ведь еще вчера таращился. Вроде как даже похудел, хотя, казалось бы, куда.
Какой дурак, интересно, назвал соитие «усладами плоти»?
– А где наша Госпожа Бездонные Ножны? Тоже, небось, дрыхнет?
– Тише, ну пожалуйста! Вдруг она услышит!
– А то и послушала бы, – нарочно громко проворчал я.
– Вообще, она говорила, что пойдет в штаб Группы Содействия. Доложить, что у нас дело спорится. Обещала к вечеру быть, – шепотом сказал Олли.
Мы, конечно, не знали, да и не могли знать, с кем связались.

– 6–

На душе у нас обоих было гадостно. Поэтому мы уцепились за эти качели как за спасение.
Моя лодка подошла идеально. Даже как‑то подозрительно идеально для ворованной.
С балкой мы, конечно, намучились, пока установили ее между двух скальных уступов и укрепили как следует, чтобы не качалась. Резка канатов также оказалась «прискорбным развлечением», как шутят в Харрене. Олли поранил руку, я натер мозоли… Однако, через несколько часов у нас все было готово.
Мы даже покачались для пробы.
Несмотря на усталость, меня затопил настоящий кипучий восторг.
Наша летающая лодка, наш ковчег‑качеля, взмывала высоко и падала стремительно, омывая душонку проникающей смесью из страха и упоения.
Олли горланил «э‑ге‑гей» и «урааа!» и по‑детски запрокидывая голову, смеялся. То есть радовался как полагается радоваться в романах, в то время как его развитые передние зубчатые, купно с наружной косой живота, средне ягодичной, грушевидной и даже близнецовой, при содействии грудинно‑ключично‑сосцевидной и всего дельтовидно‑трапециевидного великолепия помогали мне длить эти полеты, раскачивать эту махину.
Конечно, остановиться вовремя нам не хватило самообладания. И в этот раз чувство меры подвело обоих.
Мы сошли на землю и Олли обильно вырвало желчной зеленью.
Я тоже вызвал рвоту пальцами. Голова кружилась, словно там завелся небольшой торнадо. После второго позыва я чуть не бухнулся в лужу собственных отходов.
Как обычно, выходило, что удовольствия надо оплачивать каким‑нибудь таким рыгальником.
В общем, мы совершенно обессилели и заснули прямо у нашего ковчега, спрятав головы под лодку, чтобы не слепило заходящее солнце. А проснулись мы уже в сумерках.
Нас разбудила Нин.
– Я так понимаю, можно вас поздравить? – поинтересовалась она, похлопывая лодку ладонью, как будто жеребца.
– А… да, – зашморгал носом Олли. – В общей сложности за сутки управились!
– А то и поздравили бы, – буркнул я.
Олли глянул на меня с укоризной. Он, наверное, думал, что я сейчас начну выяснять с ней отношения и орать как утром. Не на того напал!
– Вот и поздравляю! – покровительственно оскалилась Нин. – Может, сегодня ночью втроем и опробуем? И первое задание можно будет считать выполненным. Как?
– А чего ночью? – спросил я.
Но она сделала вид, что не расслышала.
Короче, нам ничего не оставалось как согласиться – уж очень хотелось считать выполненным первое задание. Есть перед этим я, правда, зарекся. Какой смысл есть с такими извержениями?
– Только сначала чаю выпьем, надо желудок закрепить. У меня есть хороший сбор. Душица, календула, сушеная брусника, девясил, мед горных пчел, – перечислил Олли.
Я пожал плечами – я всегда был «за», когда речь шла о том, чтобы его обожрать. Я‑то с собой кроме сухарей ничего не привез. Нин вызвалась нам заварить.
Чай показался мне вкусным до чрезмерного – по‑моему, чаи не бывают такими вкусными. Я выхлебал полкотелка. Вторую половину выхлебал Олли. Нин даже не притронулась. Она сидела с чашкой на коленях, потирая ладони – я уже заметил, так она делала всегда, когда руки у нее ничем не были заняты.
– Может еще сделаем? – предложил Олли.
– Нет. Решили пробовать качели – значит, идем пробовать. Сделал дело – гуляй смело, – очень серьезно сказала Нин.
– Ты права, сначала дело, – к моему удивлению поддержал ее Олли. И когда только стакнулись, праведники шилоловы. – Боюсь, мы тут разжиреем вообще – все время едим!
Разжиреешь ты тут, кончая по семь раз за ночь, – подумал я и посмотрел на Нин.
Та казалась свежей и выхоленной. Даже вроде как окрепла со вчерашнего. По контрасту с нами – двумя ошпаренными раками – это выглядело вызывающе.
А когда мы вышли на берег и я поднял глаза к небу, то к ужасу своему увидел… полную луну, выпроставшуюся из‑за запрещенного мыса.
А ведь еще вчера вечером я определил, что до полнолуния два дня. Значит, это было не «вчера»? Это что выходит – я проспал почти двое суток?
Нин мелкими шажками беременной козюли сбегала вниз с кручи по тропинке.
Ей не терпелось кататься. Качели и мастурбация – по сути одна малина.
Мы с Олли шаркали следом. Вдруг Олли как бы невзначай немного замедлился. Остановился и я.
– Послушай, Игрэ, я должен тебе что‑то сказать, – прошептал он.
– Ну?
– Игрэ, как ты думаешь, может такое быть, что я с ней трахался больше суток?
– А ты как думаешь?
От волнения Олли до крови прокусил нижнюю губу. Не иначе как тоже луну увидел и дал волю своим мозгам молодого тюленя.
– Думаю, может. Только я же все это время проспал.
– Игрэ, мне, честно говоря… мне страшно, – Игрэ прямо‑таки трусило.
Вот уж я не ожидал так не ожидал!
Вот это было заявление!
Этому непробиваемому самовлюбленному барчуку было «страшно»!
У него даже жилка на шее подрагивала. Не хватало только описаться! А уж лицо было просто как аллегория смертной тоски. Я почувствовал, что просто уполномочен судьбой его утешить.
Я приобнял его за плечи и напустил на себя тупорылости. То есть того, что иногда называют «здравомыслием».
Писатели любят наделять «здравомыслием» сметливых крестьян, храбрых китобоев… Вот я, типа, и буду здесь сметливым крестьянином при милостивом гиазре Нолаке окс Вергрине.
– Ну чего ты? Ну сутки, ну и что? Бывает! Я ведь работал в борделе, я и не такое видел. Я помню одного письмоводителя Дома Недр и Угодий, так он четыре дня из постели не вылазил, даже мочился туда, в дупло…
– Но я больше не хочу! А она – хочет!
– Скажи ей, что любишь другую!
– Ну ты сказал! Другую! Может, это и правда, но ведь моя зайка сейчас Шилол знает где!
– Тогда скажи, что любишь меня. Я‑то здесь! – это я, конечно, пошутил. Мне хотелось чтобы он разозлился как следует и перестал доводить меня своими психами. Нашел тоже жилетку. Можно подумать, я чувствовал себя алмазным стержнем реальности.
– Люблю тебя? Да вали ты знаешь куда… – как‑то равнодушно промямлил Олли. Ему, видать, было даже не до гомофобии.
– О чем секретничают мои мальчишки?
Мы оба синхронно вздрогнули – причем вздрогнули внутренностями, а не мышцами, как обычно. Проскрипев замороженными ужасом шеями, мы обернулись в сторону «мальчишек».
Это был голос Нин исс Ланай, только какой‑то сталистый, низкий, виолончельный.
Ну курва ушастая! Только каким образом эта курва оказалась сзади? Когда минуту назад я вроде бы видел ее фигурку на берегу? Она даже как‑то выше стала – подросла? И глаза, и без того чуть выпученные, стали как‑то оккультно «присвечивать»…
В тот вечер я впервые всерьез раскаялся, что сунулся на эти соревнования.
Очень мне было жутко, все «здравомыслие» из меня вытекло. «Отошло», как воды у роженицы. Я опустел и приготовился сразу ко всему плохому.
А у Олли просто от страха подкосились ноги – он провис на моем плече обморочной барышней.

– 7 –

– С такими нервами вам нечего мечтать не только о службе в Своде Равновесия, но даже и об армии! – разорялась Нин, деловито раскачивая качели. Куртка под мышками у нее серьезно потемнела от пота.
– А ведь, между прочим, самому обычному офицеру, самому скромному эрм‑саванну приходится бывать в настоящих магических переделках, которые, кстати, правильнее называть «ситуациями неустойчивости». Уложения Свода не возбраняют офицеру иметь страх. Но он должен контролировать его…
Такое вот поучительное ля‑ля. Поскрипывали канаты.
Я сидел на скамье гребцов у противоположного Нин края качелей. Рядом со мной, привалив свой френологический шедевр рода Вергринов к моему беспородному плечу, дуплил обомлевший Олли. Он по‑прежнему был в несознанке.
Нин раскачивала качели сама. Как у нее это получалось – не знаю. Здоровенная все‑таки корова была эта Нин.
Я и при всем желании не мог бы ей помочь – ноги меня не держали. Тем более – никакого желания помогать не было.
Мне было трудно фокусировать взгляд на предметах, не то, что выкладываться.
– Я – ваш наблюдатель. Прошу учитывать, что я имею право испытывать ваше психологическое состояние. Именно мое решение имеет наибольший вес при определении вашей готовности к третьему туру соревнований…
Она так убедительно моноложила, что я уже начинал ей верить.
Наверное, мне просто нравилось делать вид, что я этой ведьме верю, нравилось обманывать самого себя.
Люб и дорог был мне сам гул этих бюрократических словес – «готовность к соревнованиям», «испытывать состояние», «ситуации неустойчивости», «Уложения Свода». Что‑то в них было надежное, такое супер‑тупое, заземляющее. Страх стукался в них, как молния в громоотвод.
Это были полезные слова.
Но мне они не помогли.
Поскольку через минуту в моем мозгу что‑то щелкнуло. Как будто упитанный когтистый нетопырь, оттянув одним когтем другой, издал звук, похожий на тот, что бывает, когда казнят о полированный прикроватный столик застигнутую в волосах гниду. Этот звук отразился от черепных сводов и мое сознание вроде как «прояснилось» (далее станет понятно, что кавычки очень даже кстати).
Я встал.
– Давайте я подсоблю – а то расселся тут как в гостях! – предложил я, взобрался на скамейку и думал было помочь нашим качелям.
– Уже не надо, дорогуша! Мы уже на месте! – Нин указала за борт.
Хуммер меня пожри, но мы больше не качались на наших качелях. Мы плыли по морю. Причем, находились в каком‑то диком удалении – берега даже видно не было, даже маяки не мерцали.
Как ни странно, все это меня не испугало и даже не удивило.
– Нам нужно вон на тот корабль! – сказала Нин и пояснила для тупых:
– Таково третье – секретное – задание второго тура! Испытание выдержки и скоординированности пары в ситуации неустойчивости.
– Ага, – кивнул я. Типа все ясно.
Я глянул на Олли. Он сидел на своей лавочке и с сосредоточенностью дебила пялился туда, куда указывала Нин. Вот так дела! Когда же это он успел оклематься?
– Я уже вижу охранительный кристалл, моя госпожа!
– Молодец, Олли, умница! – промурлыкала Нин и вновь споро потерла ладонями друг о дружку.
Попытки вглядеться были неплодотворны. В слепой темноте безлунной ночи мои глаза желали видеть только другую, разве что поплотнее – слепую темноту.
Ни корабля, ни тем паче охренительно‑охранительного кристалла на мачте я различить не мог. Поэтому когда спустя какую‑то минуту мы занырнули в жидкий тюль низкого тумана и вынырнули у самого борта гигантской, совершенно невъебенной морской посудины, я чуть не свалился со своей лавки.
– О Шилол! О Шилол Изменчиворукий! – сказал я.
– Немедленно прекратите взывать к сущностям, о которых вы не имеете никакого представления! – как бы полушутя возмутилась Нин. («Полушутя» – это мне тогда показалось, теперь, пожалуй, я сказал бы, что в ее интонации было куда больше испуга, чем иронии.)
– Как скажите, госпожа наблюдатель…
Мне было не до препирательств с этой казеннокоштной сучарой. Я рассматривал корабль.
Конечно, таких кораблей не бывает в природе.
Его борта практически не имели наклона и были гладкими, как скорлупа яйца. Никаких окошек, никаких снастей, никаких вообще изъянов… Эти самые борта полосили невыносимым, чистейшим серебром и вроде бы сияли. Все это выглядело противоестественно и угрожающе, глаза невольно слезились. Собственно, «кораблем» это можно было назвать с натяжкой – ни парусов, ни весел, а что было вверху, я вообще не видел. На какой‑то миг мне вообще показалось, что это остров.
– А теперь, слушайте меня внимательно, мальчишки. Времени у нас в обрез. Сейчас мы поднимемся по лестнице и побежим к центральной мачте, к той, на которой стоит охранительный кристалл. Там будет спуск вниз. Главное, нам нельзя задерживаться на палубе. Если будут происходить всякие необычные вещи – не обращайте внимания.
– Какие это, например, необычные вещи? – не выдержал я.
– Ну, мало ли, – уклонилась Нин.
– А где лестница, по которой мы будем подыматься? – наконец подал голос Олли. Похож он был на прирученного кроля. А ведь только что ныл, что «больше с ней не может»! Значит может, тварь лицемерная!
– Сейчас.
Нин вынула из напоясного кармана какой‑то неметаллический, желтого цвета оладь с двумя как будто оплавленными дырками по краям, сунула в одно отверстие указательный палец левой руки, а в другое – правой. И большими пальцами обеих рук надавила на тускло мерцающую красным бородавку снизу.
Ничего, правда, не произошло. Колдун, таксссть, камлал, а дождь не выпал, как шутят в той же самой Харрене.
Нин вытащила пальцы, подула на них, как будто там вспузырились неожиданные ожоги, потом снова возвратила их в дырки, снова притиснула пупырышек.
У нее даже лоб вспотел, так она старалась. И впрямь запахло горелым.
Как вдруг борт «корабля» как бы ступенчато вспучился чем‑то изнутри своей утробы. Там, в недрах, прокатилось какое‑то мощное, но бесшумное движение и прямо из этой полосистой яичной скорлупы родились поначалу вибрирующие, а затем уже – надежные жестяные ступени и металлические поручни.
Нин криво оскалилась и вытерла пот кулаком. Насколько я мог понять, этот оскал означал довольство‑и‑облегчение.
– Вперед! – она взяла весло и начала активно подгребать к тому месту, где лестница уходила под воду, не понятно для кого флюоресцируя там, в глубине. – Это ваше секретное задание, но это не значит, что здесь вы сможете схалтурить! Помните, за вами наблюдают!
Мой рассудок отказывался комментировать происходящее. Причем, что обидно, дело явно было в неполадках с рассудком.
Тряхнув чугунной головой, я схватился за холодные поручни и полез. Чуть выше моей макушки сверкала расходящимся от натуги брючным швом на заднице госпожа наблюдатель.
Ниже, под моими ступнями попердывал от своего бодрящего чая Олли. Мой почетный эскорт!
Но самое смешное, что я был твердо, как какой‑нибудь козел – в существовании кочанной капусты, уверен в том, что это и есть наше третье, наше секретное задание.

– 8 –

Палуба походила на внутренность перезрелого абрикоса, раскатанного исполинской каталкой до величины палубы кораблища и была примерно того же цвета и плотности. Но вместо того, чтобы заряжать энергией, радовать, звать на подвиги, этот странный оранжевый цвет буквально выворачивал тебя наизнанку – от него было и тошно, и скверно, и беспокойно.
На палубе висели ширмами какие‑то черные, блестящие сети – условно говоря сети. Что‑то мне подсказывало, что рыбу ими не ловят.
Даже хуже – казалось, что само слово «рыба» ничего не говорит тем, кто сплел эти сети.
Я невольно засмотрелся на одну такую сеть и разом потерял равновесие, глазам стало нестерпимо больно – эти гадкие ячейки сети ходили, как будто перетаптывались туда‑сюда в таком себе плотном мареве!
– Быстро спускаемся!
Олли и Нин уже юркнули вниз, а я на чуток задержался. Это надо было видеть – моя рука призрачно просвечивала насквозь, как если бы кожа и мышцы вдруг превратились в пластичное стекло!
Я остолбенело разглядывал локтевую и лучевую кости, изучал полулунную! и даже гороховидную! и даже крючковатую! и все связки тоже! и все суставы! Особенно хорош был дистальный луче‑локтевой сустав, он светился как карбункул из короны Властелина морей…
Милостивые гиазиры, вот тут‑то я едва не чокнулся.
Может быть, и чокнулся бы, но госпожа наблюдатель что было дури дернула меня за штанину вниз, нога соскользнула со ступеньки и я полетел в люк со скоростью портового противовеса.
По приземлении я сверх намеченного получил по морде. Это был кулак Олли – так хрустел костями при ударе только он.
– За ослушание, – прокомментировал мой обесцвеченный ренегат.
Но моя воля была в ту ночь изменена столь искусно, что я даже не влепил ему в ответ.
– Соберитесь, ребята. Мы пришли. Эта дверь приведет вас к цели. Открывай, Олли.
Олли подошел к мерзко‑оранжевой дверище высотой в три человеческих роста и подналег на нее. Дверь неохотно открылась.
Внутри было совершенно темно, но темнота была какой‑то нестрашной. Темнотой комнаты, в которой вот только что погасили свечи.
Оттуда, из темноты, пахло нет, не разложением, не пещерой, где перезимовало семейства носорогов. Вообще, пахло там совсем не тем, чем обычно пахнет во всяких важных, загаженных или опасных местах. Оттуда пахло скипидаром! Скипидаром высшего качества! И может быть еще – цветочной пыльцой.
– А что мы там будем делать? – спросил Олли.
– А вы что – с нами не пойдете? – спросил я.
– Я буду ждать вас здесь. Это – ваше задание, а не мое. Итак: в передней части этой комнаты расположено возвышение, накрытое куполом из стекла. Под куполом находится своего рода резервуар, он небольшой, но его масса велика. Внутри резервуара – разноцветная жидкость, по кромке резервуара имеются буквы и цифры, но не наши, не варанские. В общем, узнаете. Так вот – вы разобьете стекло, заберете этот резервуар и принесете его мне. Главное, разбить стекло. Вы слышите – главное разбить стекло! – такой взволнованной я ее до этого не видел
– Мы слышим, – сказал я.

– 9 –

В «скипидарной» комнате сильно сквозило. Не успели мы войти внутрь, как входная дверь мышеловочно захлопнулась. Зато загорелся и набрал силу тусклый яично‑желтый свет – словно где‑то под потолком взошла своя, комнатная луна.
Я осмотрелся – кроме меня и Олли там не было ни души. Я сразу заметил нашу цель и направился прямо к ней.
Любопытства не было никакого – только прагматизм. Чего и говорить, на этом ненормальном корабле мне не нравилось. Хотелось скорей назад – хоть бы и в эту нашу будку.
Олли поплелся за мной, не говоря ни слова. Взгляд у него был мутным, невменяемым.Что ж, под куполом и впрямь покоился описанный Нин «резервуар», имевший форму чуть приплющенного патиссона. Я извлек из ножен метательный кинжал – его‑то обстоятельной рукоятью я и думал разбить стекло. Но не успел я замахнуться, как над моим левым ухом раздался голос.
– Не смей. Иначе назад ты не выйдешь.
Голос был сухим, монотонно скрипучим.
Я обернулся.
Никого.
Олли стоял справа от меня и очумело рассматривал находку, затейно сиявшую какой‑то своей мудреной радугой. Ни дань ни взять – умственно отсталый на ярмарке.
– Кто это говорит? – спросил я.
– Говорю я, капитан корабля.
Значит, все‑таки корабль, – некстати обрадовался я.
– Постойте, а почему я вас не вижу?
– Потому, что такова особенность твоего человеческого зрения.
– Мне трудно говорить, когда я не вижу собеседника, – признался я.
– Если для тебя это проблема, можешь взять зеркало – в нем ты меня увидишь и проблемы не будет.
Тут я сразу вспомнил про любимое карманное зеркальце Олли. И попросту залез в боковой карман его куртки. Этот и бровью не повел – от скипидара, или из‑за козней Нин, он совсем ополоумел.
О Шилол! Из зеркальной лужицы с моей потной ладони на меня глядела огромная, человеческого размера, стрекоза – сетчатые глаза, величиной с два арбуза, словно бы рустованные жвала, большие, как печной ухват.
Стрекоза висела в воздухе слева от меня, за плечом, мои волосы развивались от буйства ее крыл, словно в шторм на мысу. Стрекоза казалась приветливой. Правда, судя по голосу, это была не «она», а он. Наконец, ему надоело висеть и он уселся, обхватив своими шестью лапищами чуть загнутый вверх край столбика, подпиравшего купол.
– Слушайте, – оторопело сказал я, – это же рехнуться можно!
– Самое простое – не смотреть на меня, – изрек стрекоза.
Я подумал, что он говорит дело и вернул зеркальце в карман Олли.
– А теперь скажи зачем тебе наш компас.
– Компас? – переспросил я, но вскоре догадался, что он имел в виду «резервуар» с разметкой на неваранском языке.
– Так велела Нин, наша наблюдатель. Она сказала, что его нужно забрать, – пожал плечами я.
– Так зовут ту тварь, что ждет вас там, за дверью? – с насмешкой поинтересовался он.
– Ну да. Точно что, тварь, – я сразу почувствовал к капитану нечто вроде симпатии.
– А она сказала тебе, что будет, если ты разобьешь купол?
– Нет.
– На некоторое время корабль потеряет управление. Для тебя это будет значить, что ты скорее всего умрешь, поскольку не сможешь переводить с языка глаз на язык головы.
– Как это?
– На вашем языке это называется «сойти с ума». Вот, например, твой спутник скоро совсем разучится переводить! А ведь здесь еще очень стабильно для вас, людей! Потому что здесь все сделано так, чтобы было хорошо нашим личинкам, что живут под водой, там, под днищем корабля. Но если ты разобьешь стекло, сразу изменятся температура и давление, воздух превратится в то, что вы зовете скипидаром, в общем, как говорим мы, стрекозы, много скучных дел…
– Но Нин сказала, что все будет в порядке! Главное, разбить стекло! Она настаивала, чтобы мы его разбили!
– Правильно, ведь разбить стекло сама она не может! Она в этой комнате не способна даже проявиться! Совершенно очевидно, что и стекло разбить она не может! – пояснил капитан.
– Подумаешь, чего тут! Если один человек может, значит и другой тоже!
– Да только она ведь не человек! – захрюкал стрекоза. Я так понял, что он смеется.
– А кто? – я уже готов был поверить во что угодно.
– Муха.
– Как это – «муха»?
– Да вот так. Я – стрекоза. Ты – человек. Твой спутник – человек. А она – муха.
– И что теперь делать? – опешил я.
– Да ничего. Просто купол разбивать не следует. Я тебе дам другой компас, запасной. Ты вернешься к своей мухе и отдашь его ей. Муха думает, что ты и твой спутник погибнете сразу, как только разобьете стекло и вынесете ей компас, потому что быстро‑быстро изменится среда. А она тогда просто заберет компас и сбежит восвояси, отменив форму‑человек. Но если вы ей его принесете и не умрете, она все равно будет рада. Вы ей еще пригодитесь.
– А зачем мухе компас?
– Мухи – глупый народ. Они ничего не могут сделать сами. Поэтому они воруют. Но даже украсть толком они не могут. Поэтому воруют вашими, человеческими руками.
Это объяснение показалось мне хорошим. Я кивнул.
– Ну спасибо. Ты дашь мне компас. А что я тебе дам?
– А ты мне – своего спутника, – предложил стрекоза. – Он же твой раб, да?
– С чего вы взяли?
– Все время молчит, опасность от тебя отводит, носит твое зеркало, воздействие мухи на тебя нейтрализует – так ведь?
– Нет. Не знаю, что вы вообще имеете в виду, не знаю, что это значит вообще – «нетролизует», но это не годится. Олли – сам по себе, а я – сам по себе. Он никакой не раб! Я им не распоряжаюсь!
– Ладно, как хочешь. Тогда выдай мне воровку!
– Нин что ли?
– Ну да, муху.
– Тогда что значит «выдай»? Вы же сами знаете – она стоит за дверью!
– Только и всего, что знаю, – шумно вздохнул стрекоза. – Мухи – очень хитрые существа. Я знаю, но я ее не вижу!
– А если с зеркалом? – я попробовал проявить сообразительность.
– Бесполезно! В нашем мире зеркала не проявляются.
– А это, мое зеркальце?
– Оно существует только для твоего зрения. Я‑то его не вижу. Я просто знаю, что люди обычно имеют при себе зеркала. Насколько я вас знаю, вы просто жить без них не можете! Ну да все равно. Мне от твоего зеркала не будет никакого проку.
– Откуда же вы вообще знаете, что существуют мухи? – поинтересовался я. – Вы же их никогда не видели?
– Какой ты странный! Конечно, я видел мух! Но только не в этом мире, не здесь. Здесь живут только наши личинки. И в нашем главном мире, у стрекоз, тоже нет никаких мух. А там, у вас – есть. Там они очень даже хорошо видны. Такие верткие, быстрые, черные, бывает, черные с зелеными спинками, разные мухи… Душа у них гадкая и тянет их все время ко всякой гадости… Правда, они довольно вкусные, мясо сладкое, немного терпкое, тает во рту…
– Вкусные? Ну не сказал бы… Так это что – вы про обычных мух говорите? Эти ваши мухи они в нашем мире выглядят как обычные мухи?
– Ну да. А мы – как обычные стрекозы. Только вы почему‑то думаете, что у нас нет соображения. Уверены, что у нас нет кораблей, что мы не умеем налаживать компасы… – захрюкал мой собеседник.
– Так в чем вопрос – если вы как стрекоза можете увидеть Нин как муху, то и расправляйтесь с ней сами, как это у вас принято. При чем тут я?
– Так ведь у вас, у людей, я так понимаю, она, эта муха, выглядит как человек!
– Ну да. Я так до сегодняшнего дня думал, что Нин – человек.
– Мухи – большие обманщики, – изрек стрекоза, в его голосе мне послышалось тихое торжество эксперта, дорвавшегося‑таки до настоящего профана. – Муха может выглядеть как человек. Но стоит только как следует облить ее светом зеркала, и ты сразу увидишь, кто есть кто. Точнее, ты может и не увидишь, а я точно увижу.
– Ах вот оно что…
– Если ты наведешь на нее свое зеркало, ты может быть увидишь, что она на самом деле муха. А я сразу увижу. Только меня надо позвать, чтобы я был рядом, когда ты будешь обливать ее светом зеркала. Я сразу явлюсь, товарищей своих прихвачу и… ну а дальше мое дело. Вот это и будет значить, что ты выдал мне воровку!
Тут я снова вспомнил про третий тур.
– Послушайте, человек она или муха, но я не могу «выдать» вам Нин. Если вы с ней что‑то сделаете, нас с Олли не допустят к третьему туру соревнований. Для нас это очень важно.
– Ну тогда и компаса ты не получишь, – равнодушно резюмировал стрекоза. – Если хочешь – разбивай купол, пожалуйста! Муха‑то твоя спасется, для нее лишнее измерение не смертельно, у них, в отличие от вас, людей, по‑настоящему развитой мозг! А вот вам – плохой конец всему делу венец, как шутит мой народ!
– Прекрасно шутит ваш народ, – пробурчал я.
– Ну ладно, ладно, я выдам вам воровку. Только через несколько дней. А?
– Несколько дней? Пускай. Но на твоем месте я бы торопился, ведь это в твоих интересах. Люди – наивный народ. Многие из вас даже не подозревают, что мухи сосут из вас, людей, жизненный сок, энергию. И чем взрослее сама муха, тем больше сока ей надо на пропитание. Твой раб не сможет долго быть для тебя щитом, его энергии надолго не хватит…
Мне стало как‑то совсем не по себе. И страшно, и тревожно. Я заметил, что в протяжение нашего со стрекозой общения Олли не совершил ни единого движения. Сок, движение, энергия…
– Шилол с ней, с энергией. А с Олли я сам разберусь. Лучше скажите, что я должен делать? Только поточнее
– Просто облей ее светом зеркала, ну как меня только что. Плесни как следует – не жадничай! Но перед этим ты должен позвать меня три раза. Между прочим, меня зовут Дирдэк. По‑моему, очень красиво!
– По‑моему, тоже…

– 10 –

Когда я выволок лунатика Олли из комнаты и отдал Нин компас, она не сказала ничего. Ни «молодцы!», ни «поздравляю с выполнением секретного задания!», ни хотя бы «ну‑ну».
Мы начали обратный путь.
Время от времени она посматривала на нас – словно и впрямь ждала, когда нам корочун придет. Но потом успокоилась – наверное, нашла какое‑то подходящее объяснение.
И компас она как будто не заметила – только отрешенно улыбнулась, словно влюбленная барышня при виде захватанной призмы почтового футляра с дорогими сердцу каракулями на лицевом ребре. Она спрятала сияющий патиссон в напоясной карман.
Из этого я, конечно, сделал бы вывод, что радость от получения компаса гораздо больше удивления по поводу того, что мы с Олли все еще живы.
«Сделал бы вывод» – здесь это «бы» очень к месту. Я его не сделал – я вообще ни хера не соображал тогда. После разговора со стрекозой моя соображалка напрочь отказалась работать. Наверное, исчерпала ресурс.
Черных сетей на палубе больше не было. Убрали, наверное. Кто? Видать, те, кто их ранее развешивал. Стрекозы или, может, их личинки. Даже подумать было страшно, что, вероятно, палуба так и кишит всякой насекомой нечистью, разве что невидимой…
Палуба, кстати, изменила окраску. Она теперь была розовой, как миндальный цвет. По фальшбортам сияли цепи красной шпинели, аквамарина и желтых топазов. Надо ли говорить, что вопроса, зачем стрекозы натыкали на своей палубе камушков я тоже себе не задавал? Тут было не до вопросов – каждое движение давалось мне с таким трудом, словно мне на плечи со злым умыслом посадили слона‑невидимку.
Я шел, с нечеловеческими усилиями отдирая от пола то одну ногу, которая через секунду прирастала к нему снова, то другую.
Судя по уродливым пантомимам Олли и Нин, по слону досталось и им.
Горбун‑Олли с трудом отрывал ноги от розовой липучки. Крякая и сопя, он пробирался к спасительной лестнице. Нин та вообще чуть ли на карачки встала, мне до ужаса хотелось ее пнуть, муху эту ненормальную.
Мне показалось, что на палубе мы провели несколько часов – мы потратили их на преодоление пятидесяти шагов, отделявших бортовую лестницу от центральной мачты. Нин не кричала нам «здесь отдыхать нельзя!» Но мы оба не сомневались – отдыхать нельзя. Редкий случай, когда можно употребить выражение «не было ни тени сомнения» по прямому назначению.
Мы корчились и корчились.
Даже во времена, когда мой новый наставник решил, что мне не мешает «спустить жирку», когда я бегал и прыгал совокупно столько же, сколько все зайцы и косули округи в апогей брачного сезона, я не уставал так безысходно.
Страшно было подумать, что случилось бы, если б я разбил тот купол. Если, конечно, верить стрекозе.
По правде говоря, когда я бухнулся наконец на дно лодки, я был готов допустить, что вот сейчас умру.
Нет, я говорю это как поют – изнутри. К Шилолу всякие «эпические преувеличения»!
Я совершенно серьезно допускал, что, возможно, я, Игрэ Од из уезда Медовый Берег, сын ловца губок, год рождения 478 Эры Двух Календарей, в течение минуты или нескольких минут распадусь на мясо и эфир под воздействием неблагоприятных условий окружающей среды.
Паду, сраженный кознями мух, а может – стрекоз.
Но я не распался и не пал.
Потому что стоило Нин занять свое место на корме и взять в руки весло, как в голове у меня снова щелкнула «гнида».

– 11 –

Мы сидели на берегу, по‑бакланьи нахохлившись. Наша Нин снова куда‑то урвала. Настроение было похоронным.
На самом деле, мы вышли размяться. Погудеть деревянными мечами, покрутить ведущие танцы третьего тура, прийти в форму.
Какое там!
Я с трудом вытерпел минимальное время выдержки первой тренировочной стойки. Меня прошиб какой‑то нехарактерный, какой‑то маслянистый пот и меч задрожал у меня в руках.
Карманное зеркальце Олли (то самое! – вздрогнуло какое‑то новое «я» во мне, но я живо заткнул ему пасть) показало, что глаза у меня гноятся, а лицо цветом напоминает печеный картофель со снятой кожурой.
Олли? Он кашлял теперь будто чахоточник – на него даже нападать было противно. Типа как на сироту убогого.
Такая вот вышла у нас тренировка.
– Слышишь, Игрэ, ты поверил, что это был корабль?
– Ну… а что же это было?
– Я же не спрашиваю тебя – «что»?
– Ну, допустим, корабль. А что – стоит в воде, не тонет. Мачта есть. Охранительный кристалл. Значит – корабль.
– А команда? Где была команда? – допытывался Олли. – Где был капитан?
– В гнезде, – процедил я. Я уже понял, что он совершенно не помнит, что было в «скипидарной» комнате – только ту прилипчивую палубу, да как мы поднимались по лестнице. А пересказывать ему тот не лезущий ни в какие ворота разговор с капитаном‑стрекозой у меня не было совершенно никакого желания! Вообще, ярким солнечным утром все это походило на чистую галлюцинацию. Стрекозы, мухи, компас, капитан Дидрэк. Я совершенно серьезно боялся сойти с ума. Как сказал бы Дидрэк, начались трудности с переводом – на сей раз с языка воспоминаний на язык реальной реальности.
– Бре‑е‑ед, скажи? – резюмировал Олли и примолк. Не прошло, правда, и минуты, как он вдруг вскинулся, словно его осенило какой‑то очень спасительной мыслью. – Послушай, Игрэ, я, кажется, понял в чем тут дело!
– Ну?
– Нас просто проверяли!
– Кто?
– Ты только подумай своей головой! У Нин было такое задание – проверить нас на психическую устойчивость! Вот она и устроила нам эти галлюцинации! Наверное, что‑то в мой чай добавила! Может быть, таким было требование Свода Равновесия! Ведь фехтовальщик должен быть тверд душой, как кремень! Он должен быть устойчив, непоколебим, безупречен в своих мыслях, куда бы его не заносило!
Объяснение приятно согрело мой истрепавшийся мозг. Я кивнул – дескать, продолжай
– Да, она нас проверила. Выяснила, что мы в порядке, и пошла докладывать начальству. Что третье, секретное задание выполнено.
– Хорошо бы если б так. А компас – это тоже галлюцинация?
– Конечно! Не знаю, про какой компас ты говоришь – но это наверняка чистая фантазия! Сон! Причем, на сей раз компас – это твоя фантазия, твоя галлюцинация, а не наша общая!Короче говоря, мы с тобой здоровяки! Мы в порядке! – ликовал Олли.
Больше всего на свете мне хотелось ему верить. Я улыбнулся и посмотрел почти ласково. Хоть временами он и бесил меня несказанно, а все‑таки что‑то в нем было подкупающее.
– Но только мы не в порядке, – улыбку стянуло с лица Олли, как быструю тучку с полуденного солнца. Его лицо перекосилось уродливой гримасой – не то горестной, не то гримасой боли. Видимо, кое‑что из ночных «галлюцинаций» он все‑таки запомнил. И этого «кое‑чего» ему хватало, чтобы его настроение носилось вместе с крышей туда‑сюда, наподобие наших качелей.
Он вскочил с места и сделал несколько шагов в сторону моря, словно что‑то высматривая. Уж не корабль ли стрекоз?
– Ты чего, Олли? – мирно спросил я. – Ты же сам сказал – проверяли там это… психическое здоровье! Все верно! Я полностью согласен! Олли! Да ты не представляешь себе, каким нормальным, каким супер‑нормальным я себя ощущаю!
Какое‑то время Олли молчал, словно переваривал.
Потом он повернулся ко мне и, тихо всхлипывая, заплакал, проворно вытирая слезы указательными пальцами.
Нет ничего более устрашающего, чем плачущий мужчина.
Плачущий мужчина наводит на самые отпетые мысли.
Помимо прочего, это довольно уродливо. Нос Олли стал как буряк, брови покраснели, губы вздуло.
– Олли, ты чего! Ты же не хочешь, чтобы из‑за этих галлюцинаций, из‑за этого корабля тебя признали невменяемым и не допустили к третьему туру!
– Да корабль тут не при чем! – всхлипнул Олли.
– А чего ты тогда? Ты чего, из‑за Нин? Она что, опять с тобой сегодня ночью?.. – предположил я.
– У‑у‑у!
– Надо это как‑то прекратить, – сказал я. Мысль не была свежей, но, как ни странно, актуальности не потеряла. – Скажи ей твердо, чтобы она от тебя отцепилась, манда ушастая! Пусть не смешивает деловое с личным!
– Я говорил! Она говорит: «Все в порядке! считай, что мы просто друзья!». А потом я обнаруживаю себя втыкающим свой член в ее змеиную нору в восьмой раз за ночь! Хороши друзья! Одной кровью кончаю – ты зацени! Я тебе говорю, Игрэ, это колдовство. Я тебе говорю – колдовство…
– А почему ты меня не зовешь? Почему не зовешь ночью?
– Я не зову? Да я этой ночью тебя даже огрел своим валиком подголовным. А ты даже не пошевелился.
Я потрогал свой лоб. Да, ссадина, синяк, очень похоже на подголовный валик…
– Скажи ей, что я на вас решил настучать. Что даже донос уже составил. Вчерне.
– Говорил. Она твердит, что тебе никто не поверит, потому что она на хорошем счету. А я больше не могууу!
Я молчал.
– Может, прекратим это все? – вдруг взвился Олли, глаза его просохли за какой‑то миг. – В смысле, выйдем сейчас за наш четырехугольник, дойдем до Хоц‑Бая и с ближайшим судном – в Пиннарин. У меня там дом, сад в классическом северном стиле! Ты бы видел мои туи! Мои павильоны, увитые клематисом! Мои альпинарии – восемь каскадов на две тропинки! Промеряно по шагам – идеально сделано, папа говорил, что этот архитектор его чуть не разорил! В конце концов, в следующий раз снова будут соревнования. Поднатаскаемся еще годик, наймем хорошего наставника. Если хочешь, можешь вообще этот год жить у меня! Хочешь, мой отец тебе назначит жалование, даже делать ничего не надо будет? Ну их к лешему, эти все оранжевые корабли, все эти качели, эту шилолову проститутку. А?
Это было заманчивое предложение.
В отличие от Олли, на соревнования я заявился, чтобы получить «сертификат достоинств» и найти потом хорошую работу. А не для того, чтобы самоутверждаться и лезть в Свод Равновесия. Бороться за браслет «второго клинка» или за «первый серебряный меч» я не собирался.
Если бы гордыня не расправила в моей душонке свои кондорьи крылья!
Я вдруг подумал – как это так, какой‑то пиннаринский мудила, какой‑то Папа окс Вергрин назначит мне жалование ни за что? Я, Игрэ, сын трудового народа, вгативший весь свой заработок за шесть лет в отличный боевой клинок, буду брынькать на каниойфамме в беседке, увитой клематисами на вершине альпинария в доме его сынули? Как содержанка, как приживалка, только в мужском роде – как содержан, как приживал? И все будут говорить «а‑а‑а, поня‑я‑атно…» и что я на него «дурно влияю»?
И все это из‑за того, что дал ситуации отбиться от рук? Из‑за Нин и Дидрэка? Из‑за ебаного компаса? Из‑за корабля с сетями и карбункулами? Из‑за мух и стрекоз?
Моя судьба на ближайший год вырисовывалась из посулов Олли так отчетливо, что стало даже противно. Мне всегда становилось противно, когда что‑то можно было «расписать» как трехголосие.
А кроме гордыни была еще и надежда – победить. Если мы сейчас уйдем, надежду победить придется законсервировать, придушить на годик.
Токсины разлагающейся надежды будут попадать в кровь и разноситься по всему телу, учиняя боль и усталость.
От удушенной надежды портится кровь, как от онанизма – зрение.
Короче говоря, я сказал ему «нет».
– Игрэ, пожалуйста… – зудел Олли. – Или в конце концов я сам возьму и уйду. И мне плевать, что тебя не допустят к третьему туру. Мое здоровье мне важнее!
– Олли, давай так, – я сконцентрировал в этом «так» всю свою рассудительность. – Я клянусь тебе, что сегодня ночью не сомкну глаз. Пусть только попробует еще раз на тебя забраться! А про корабль просто забудь. Мало ли что, бывало, наснится с перепою!
Олли посмотрел на меня очень недоверчиво, но и уходить не ушел.
Короче, этот чумной оранжево‑розовый корабль, это «секретное задание» так задурили наши невместительные головы, что мы совершенно забыли про человеческое мясо. Интересно, на что рассчитывала Нин – на то, что я в порыве страсти (ревности? раздражения?) просто убью Олли?

– 12 –

В ту ночь я твердо решил не засыпать – после истерики Олли я твердо уверовал в то, что все наши с ним проблемы состоят в том, что кое‑кто кое с кем слишком много трахается.
Я пошел и собственноручно нарыл в овражке собачьего корня, используя метательный кинжал как лопатку. Наскуб молодой полыни и отобрал одни цветочки – две дюжины крохотных желто‑зеленых шариков. Ощипал ближайший черный кедр – я ободрал с него все его недозрелые смолистые шишечки. Тут же, перед костром, я высушил всю эту дребедень, порезал, растолок. И сгрузил в котелок.
– Что это вы готовите? Суп? – поинтересовалась Нин, как бы между делом принюхиваясь.
– Да что‑то суставы разнылись, – отмахнулся я.
И зевнул во всю пасть. Пусть думает, что я и впрямь сейчас воткну от – так, типа, спать охота.
Нин довольно потерла ладонями.
Сказать по правде, в моем колдовском супе не хватало двух ингредиентов – брюшка морского ежа и янтарной пыли. Но и тех трех, какие я смог достать, было достаточно для невзыскательного бодрого бешенства. Такой «суп» принимали впередсмотрящие, чтобы не заснуть на своей верхотуре.
Матросы называли ее «акулье пиво» – в ходу была басня, что если вылить за борт бочонок «пива», акулы тут же зачуют и сбегутся, как если бы это были свиные потроха. Типа, это им как людям музыка – только и знай, что бей тварей и копти. В басню я не верил – я слишком много видел акул. По моим наблюдениям, в этой жизни средняя акула интересуется только двумя вещами: едой и жратвой.
Вкус «акульего пива» посрамлял всякую фантазию.
Это был форменный яд.
Я едва не изблевал все вместе с ошметками желудка. Но глаза у Олли были как у престарелого охотничьего пса, которого больше не берут на кабана.
Он глядел на меня с такой безысходностью, что даже рыгать расхотелось.
– Ты правда ей скажешь? – шепотом спросил Олли.
– Я же сказал! Только… – мне было неловко перед самим собой говорить это. – …не мог бы ты одолжить мне на всякий случай свое зеркальце?
– Зачем это?
– Там прыщ выскочил. Хочу посмотреть.

– 13 –

Наконец взошла луна и мы улеглись.
Все было тихо. Олли и Нин словно бы скоропостижно окончились.
Дыхание Олли было ровным – парень, кажется, просто заснул. Дыхание Нин – вроде бы тоже. Свое дыхание я старательно ровнял на манер лечебной дыхательной гимнастики – даже симулировал сонное варнаканье.
Поначалу голова была пустой и звонкой (верный признак действия «пива»). Но потом на ум начали лезть всякие раритетные воспоминания, что навело меня на мысль о том, что я переборщил с собачьим корнем.
Затем вдруг появились воспоминания о том, чего я уже вообще никогда не видел – про девятилетнюю войну на Циноре. Хорошо экипированное, нарядное варанское войско осадило какую‑то стратегически важную и фактически никчемную крепостцу. «Молнии» лупят по неряшливой каменной громаде, солдаты голосят, тараны дубасят по воротам…
…дубасят по воротам… тараны дубасят по воротам… по воротам дубасят тараны…
Тут я приоткрыл глаза и увидел, что уже рассвело, как говорят у меня на родине, «до молока».
Что тараны не тараны, а койка Олли стукается о глиняную стену в знакомом ритме, что лицо у парня – ничем не лучше, чем лицо очеловечившегося гуся, в смысле, один нос только и торчит, а череп вроде как ссохся!
Что глаза Олли закрыты, милостивые гиазиры – больше всего на свете он был похож на вырытого грабителями могил покойника!
Нет. Не может покойник принимать участия в таком деле, как соитие с требовательной, физически развитой девушкой.
Считается, по крайней мере, что не может.
Но это меня не успокоило.
На Олли восседала Нин. Она вертела своим жидковатым хвостцом, в который были стянуты ее каштановые волосы и экстатически прогибалась, запрокидывая голову – шлюхи называют это «делать спинку».
Шелковая рубаха госпожи наблюдателя была приспущена до пупка, сверкали натренированные ляжки, а ее внушительная грудинка выдавалась далеко вперед, словно носовая фигура древнего файеланта!
А вот лицо Нин было лицом плотника, невдумчиво строгающего шестидесятую за день доску.
Она строгала Олли, как столешницу.
Я прислушался. Горячие меха легких госпожи наблюдателя работали исправно. А вот дыхания Олли я вообще не расслышал. И тут я действительно испугался – могла же ведь она его застрогать до смерти! Ну перевязала, допустим, ему черен запасным шнурком для волос – и порядок! Хоть он тридцать раз мертв, а на ее плотницкую долю достанет.
Нин остановилась и потерла ладонями друг о друга.
Вот тут мне стало противно и страшно. Я вспомнил про Дидрэка.
Про больших, умственно развитых мух, которым надо много жизненного сока.
В галлюцинациях противнее всего момент, когда ты обнаруживаешь, что они состоят в тесных, чуть ли не родственных отношениях с действительностью!
Моя рука нащупала меч – не такой шикарный, каким похвалялся Олли, но зато прекрасно притертый к руке. Это сразу добавило мне гонору.
Я выпрыгнул на пол и встал в боевую стойку тесного боя.
– Оставьте его в покое, госпожа наблюдатель, – с угрозой сказал я, приближаясь. – Разве вы не знаете, это запрещено Правилами!?
Она вроде как не сразу меня услышала. Она не реагировала почти целую вечность. А за это время меня пробрало конкретной жутью – мне вообще начало казаться, что сейчас я оглянусь и обнаружу себя на той миндально‑розовой палубе!
Мои нервы были как водосточные трубы во время ливня – по ним стекало вниз, в землю, причем стекало в бешеном количестве нечто, что в данном случае было заместо воды.
Наконец она повернулась ко мне. Глаза – как два черных карбункула.
Предполагается, что фехтовальщик – существо бесстрашное.
Предполагается, что мы – это чуть ли не правопреемники тех древних героев, во славу которых функционируют все библиотеки Круга Земель.
Предполагается даже, что мы чуть ли не правнуки тех героев – в духовном смысле, типа.
Но сдохнуть мне на месте, если я чувствовал себя Элиеном Звезднорожденным в день судеб Лон‑Меара!
Мне кажется, классическое бесстрашие окончилось вместе с древностью.
Нет, хоть я и говорю все это, но я не выронил тогда меч. Я не сполз на пол в шоке, как наверняка поступил бы впечатлительный Олли.
Не исключаю, что здесь снова сработал собачий корень, издревле известный варанским естествоиспытателям как мощный природный затуплятор.
В общем, я продолжал стоять с мечом наголо.
И уже одно это было по‑геройски.
– В чем дело, Игрэ? – сказала наконец Нин. Она старательно прочистила горло и знакомые стервозные нотки отлажено зазвенели в ее голосе.
– По‑моему, то, что происходит между нами тебя не касается. Что ты пристал с этими Правилами – да они морально устарели сто лет назад! Кому вообще до этого есть дело, кроме тебя! Прозвучало это как‑то очень простецки, правдиво. И я почувствовал, что выгляжу крайне нелепо. Я ощущал себя уже почти героем, а тут…
– Может, ты просто ревнуешь Олли?
Я покраснел, как рак. В каком‑то смысле, не так уж она была далека от истины. Она знала, куда лупить.
– Все равно, я хочу, чтобы вы прекратили изматывать Олли. Он и так уже похож на умертвие!
– Почему тебя это так беспокоит? – спросила Нин, издевательски улыбаясь.
– Потому, что он мой друг. Мы сегодня тренировались и я вам скажу, что у него уже меч в руках не держится!
– Это еще не повод вмешиваться в его личную жизнь! – изрекла Нин тоном моей прежней патронессы в борделе. Та страсть как любила это словосочетание – «личная жизнь». И подразумевала она под этим то же самое – еблю.
– Послушайте, Нин, меня сам Олли попросил, чтобы я прекратил это все. Да и вообще, почему вы за него говорите? Он что, глухонемой?
– Хорошо, пусть он сам скажет! – пожала плечами Нин.
– Игрэ, и правда, отвали, – недовольно прогундосил Олли не открывая глаз.
Нин потерла ладонью о ладонь.
Но я не сдвинулся с места.
– Может, попросим Олли повторить еще раз? – ехидно поинтересовалась Нин.
В какой‑то момент мне совершенно явственно показалось, что Нин права. Самое лучшее, что я могу сделать – это заложить меч в ножны и лечь спать. И завтра как следует вычитать Олли за все его дегенеративные мелодрамы с истериками, за все эти взгляды охотничьего пса. Пожалуй, по морде бы даже не помешало.
Но язык опередил мой мозг.
– Скажите, госпожа Нин, а имя Дидрэк вам ничего не говорит? – спросил я.
Я просто вдруг подумал: если все, что было в «скипидарной» комнате, просто моя галлюцинация – то откуда ей знать содержимое моих галлюцинаций?
Нин прекратила ездить своей раковиной по полумертвому жезлу Олли и привстала.
– Дирдэк? Нет. А кто это? – ее замешательство было таким натуральным, что я и самому себе на секунду показался психически невменяемым. Морочу, типа, голову серьезному человеку.
– Это имя одного… существа.
– Существа? Ручной улитки, что ли? Эх, ложился бы ты лучше спать, Игрэ, – ласково сказала Нин.
Ее улыбка была по‑хорошему порнографичной. Но вот эта ласковость, вот эта улыбка и насторожили меня!
Меч я не спрятал.
– Выне возражаете, если я позову Дидрэка? – предложил я
– В принципе, нет. Но только позже! Сейчас я хочу поспать. А потом – пусть приходит! И вообще, что за глупости лезут тебе в голову! Мало того, что ты испортил нам с Олли ночь любви! – с притворным вздохом Нин спрыгнула с кровати.
– Дидрэк! – негромко позвал я, как бы в шутку.
– Брось сходить с ума, Игрэ. Между прочим, у меня родилась неплохая идея. Я думаю, Олли не будет возражать, если мы с тобой сделаем друг другу приятно?
Нецеломудренно облизывая губы, она стояла передо мной на полдороге к своей кровати, стояла в чем мать родила и похотливо терла соски пальцами. Если бы я не работал в борделе, это наверняка подействовало бы. А так, я просто знал – так делают все.
– Дидрэк! – крикнул я чуть громче, отступая на два шага.
Моя левая рука уже нашарила зеркальце Олли и оно словно бы придало мне смелости.
– Сейчас же прекрати это! – громко потребовала Нин.
Но я и не думал ее слушать. Я уже орал, что было мочи, и стрекозье имя разносилось своим глубоким глоточным «э» по лениво просыпающемуся берегу до самого, казалось, горизонта.
– Дидрэээээээээээээээээээээк!
В тот же миг зеркальце, выброшенное вместе с моей левой рукой вперед, отразило недовольное лицо, чиркнув по животу и груди Нин. Словно голубая вода плеснула Нин в лицо – это утреннее небо, просочившись через дыру в крыше, на секунду отразилось в нем, но тут же отпружинило восвояси. В какой‑то момент в нашем домике стало настолько тихо, что мне показалось, будто я оглох.
Я сделал шаг назад, но оступился о свои же сапоги, и самым клоунским образом свалился на спину. Из‑за боли в спине и затылке, я пропустил мгновение, когда в нашу комнату хлынули стрекозы.
Зазвенели разбитые стекла, завизжала и распахнулась вскрытая живым сквозняком дверь, рассыпалась разобранная на соломинки крыша – они лезли, летели, просовывались и проникали отовсюду!
Нин пронзительно заверещала, но ее женский визг быстро перешел в малочеловеческий рев, а рев – в какой‑то совсем уж нечеловеческий гул, перемежающийся низким механическим дребезжанием.
А стрекозы все пребывали.
Такого количества стрекоз я не видел за всю свою жизнь. Думается, если со всего цинорского побережья собрать всех стрекоз, и то не наскребется столько. Может быть, в нашей варанской математике даже нет подходящего числа, хотя грамотей Олли, конечно, заявил бы, что есть.
Там были крупные и крошки, глазастые – и слепыши. Сильные, здоровые, величиной с ладонь, с наеденными брюхами да бревновидными лапами. И едва расправившие крыльца, чахлые, субтильные, до прозрачности худенькие. И стар и млад.
Если бы меня попросили описать их в трех словах, я сказал бы, что они были разноцветными, уродливыми и хищными.
И, кажется, все они хотели одного – покрепче обнять госпожу наблюдателя Нин исс Ланай.
Они облепили, обклеили ее со всех сторон таким себе коконом.С минуту Нин ревела и барахталась в этом клубке. А потом затихла.
Неудобно устроившись в углу, я своими глазами видел, как самая огромная, яично‑желтая стрекоза с выпуклыми, штрихованными глазами сцапала пробкой выскочившую из кокона крупную черную муху и, захватив ее тело своими мощными чернеными жвалами, отгрызла ей голову. Некоторое время муха трепыхалась на полу обезглавленная, но яично‑желтый доел и это…

– 14 –

Наступило настоящее, позднее утро.
Труп Нин исс Ланай, покрытый словно бы татуированным пунктиром коричневых точек, вроде как изучал жизнь букашек – такое могло сложиться мнение у того, кто не знал бы, что она мертва.
Она лежала на животе, ее глаза были открыты и скошены вбок, словно она высматривала в земле тайные отнорки каких‑нибудь там сверчков или паучков‑бля‑тарантулов.
Рука Нин была выброшена вперед, как у спящей, вторая лежала спокойно вдоль туловища.
Неприкрытые никем ягодицы по‑прежнему выглядели довольно спортивно.
Я оттащил ее к самым качелям – мне показалось, будет на свой лад гармонично – эти жуткие качели и эта жуткая женщина.
Это ж надо было всех одурачить – и нас, и судейский комитет, и, наверное, много еще кого… Может, у нее еще и муж имеется…
Я сидел на корточках у порога. У моих босых ног лежал Олли – я только что выволок его из домика.
Строптивое его сердце билось как‑то неладно – туктуктук‑тук‑туктук‑туктук‑тук.
Я выдал на гора все известные мне ругательства. Но Олли не очнулся, чтобы возмутиться и пожурить меня за неотесанность.
Туктук‑тук.
«Большим мухам нужно много сока», – вспомнил я.
Чтобы не думать об Олли, я начал размышлять о наших заданиях.
Интересно, какая кара предусматривается за убийство наблюдателя? Нет, я не боялся, что меня обвинят – любому дедугану была бы очевидна моя невиновность. И все равно было интересно.
Я перечитал Правила.
Из них вроде ничего не следовало – про убийство наблюдателя там не сообщалось. Может, правда, тем, кто составлял Правила, такая дичь и в голову не приходила?
Как это не приходила? – тут же осадил себя я. А наше второе задание?
«Поджарить и съесть человеческое мясо?»
Вспомнились первые, наивные дни, когда мы всерьез обсуждали с Олли, кого пустить в расход. Бездетного рыбака или перехожего доходягу, когда мы спорили как вообще это смотрится с цивилизованной точки зрения… Олли еще плел что‑то про Князя, перед которым мы должны выставиться сверх‑вояками без комплексов…
Кстати о человеческом мясе!
Ведь теперь в моем, то есть в нашем с Олли распоряжении была целая тушка свежего, небольного человеческого мяса. Можно лавку открывать!
Хоть в принципе она и муха, а тело‑то женское!
Короче говоря, я сбегал за метательным ножом и помчался к качелям.
Всего за несколько минут я облегчил тело Нин на несколько варанских фунтов.
Как бы там ни было, а второе задание нужно было выполнить. Не успел я разжечь костер и, нанизав на кулинарный прут светло‑розовый, парной филей госпожи наблюдателя, как сверху, на тропинке, что вела со стороны калитки нашего тренировочного четырехугольника, показались три человеческие фигуры.
Коренастая темноволосая женщина с массивной косой, уложенной наподобие короны, одетая по‑мужски. Средних лет мужчина с грубо выстроганными аскетичными скулами и напружиненной походкой держателя фехтовальных классов. И высокий, с правильной сединой старик в белом костюме, заделанном под тренировочный, с двумя неширокими клинками за поясом, сама так сказать «мудрость», типичный судья с картинки.
Они подошли к моему костру и в сравнении со мной – измученным, полуодетым – выглядели они как представители высшей расы у стоянки первобытного охотника.
– Пара номер пятьдесят четыре? – спросил держатель фехтовальных классов, шпаргаля в захватанный свиток.
– Наверное… – растерялся я. – Меня зовут Игрэ Од. А это – Нолак окс Вергрин.
– Неужели гиазир Нолак окс Вергрин все еще спит? – с насмешкой спросил старик, указывая туда, где лежал в позе беспечного пьяницы Олли. Наверное, он гордился остротой своего престарелого зрения.
– Да нет… то есть, можно сказать, что спит… – побелел я. Я совершенно ничего не понимал. Но уже начинал догадываться, что все идет совсем не так, а как? – Дело в том, что тут произошла такая история… – начал я.
– Истории будете рассказывать своему наблюдателю, молодой человек. Нам недосуг, – перебил меня старик.
– Имею счастье представить: наблюдатель высшей категории Варья исс Карсак.
Пальцы коренастой женщины сплелись в подобие недостроенной крыши. Мизинцы изобразили крышный конек. Я знал – так бойцы староордосской школы фехтования приветствуют друг друга перед началом поединка. У меня пересохло во рту. Но я все‑таки поприветствовал ее на тот же манер.
– Вижу, вы тут уже устроились… Это хорошо… – сказал классный мэтр.
– Но по‑моему, за четыре дня крышу можно было и починить…
– Д‑да… мы непременно сегодня же…
– Довольны условиями?
– Очень. Только крыша – она ведь провали…
– …вот и хорошо, что довольны! В таком случае, держите, – старик подал мне граненый футляр с облезлыми фанерными гранями.
На лицевой стороне стоял выведенный свинцовым карандашом номер – пятьдесят четыре.
– Здесь ваши восемь заданий. Если будет что‑то непонятно, Варья вам разъяснит. Пожелания есть?

– 15 –

Двое мужчин удалялись, гутаря о чем‑то очень городском, очень нецинорском. И я некстати подумал – как это хорошо, быть человеком, который «всего достиг»!
Я стоял возле костра и изучал содержимое футляра. Наши задания числом восемь.
1. Бой с оружием левой руки. Восемь серий по два поединка. Расчет баллов производится исходя из схемы 4, данной в приложении 1.1. «Двойная рыба», «стойка кобры» и «малый замковый захват» запрещены.
2. Акробатика. Произвольная программа в южно‑пиннаринском стиле. Обязательная – в профильном для каждого бойца. Расчет баллов производится исходя из схемы 2, данной в приложении 2.5.
Я съехал взглядом вниз. «Выдержка и выносливость. Испытание холодом и теплом»… «Задержка дыхания по южно‑пиннаринской системе и по системе „два лотоса“… „Нетрадиционные боевые стойки…“ Эти словосочетания – от этих словосочетаний хотелось допрыгнуть в ликующем прыжке до самого горизонта.
– Молодой человек, ваше мясо горит! – недовольно прогнусила госпожа наблюдатель.
Я отшвырнул свиток и бросился к костру. Госпожа наблюдатель стояла, уперев перекачанные руки в бока и очень по‑мужицки покусывала соломинку. Мой фунт человеческого мяса совершенно обуглился. Я снял его с кулинарного прута и швырнул в кусты.
– Какую отвратительную вонь вы тут развели! – прошипела Варья.
– Меня зовут Игрэ.
– Ну и имя! – поморщилась она. – Язык сломаешь.
Я посмотрел на нее с тоской и интересом. Я уже чувствовал – работать с ней будет невозможно. Но еще более невозможным будет объяснить этой самодовольной коренастой пони, что здесь произошло.